Б          А         Р         Б        О         С  
                             сайт для всех любителей  домашних и диких животных и природы  
В МИРЕ ЖИВОТНЫХ
ДОМАШНИЕ ЖИВОТНЫЕ
СОБАКИ
КОШКИ
АКВАРИУМ: ЖИВОТНЫЕ И РАСТЕНИЯ
Категории раздела
ПТИЦЫ [175]
ЖИВОТНЫЕ В КНИГЕ РЕКОРДОВ ГИННЕСА [39]
УХОД ЗА ЭКЗОТИЧЕСКИМИ ЖИВОТНЫМИ [0]
ХОМЯКИ [26]
МОРСКИЕ СВИНКИ [25]
ШИНШИЛЛЫ [24]
ТЕРРАРИУМ [92]
ЧЕРЕПАХИ [57]
ЭНЦИКЛОПЕДИЯ ДОМАШНИХ ЖИВОТНЫХ [352]
КРАСНАЯ КНИГА РОССИИ [344]
ДЕКОРАТИВНЫЕ МЫШИ И КРЫСЫ [26]
ДЕКОРАТИВНЫЕ КРОЛИКИ [24]
ПРИТЧИ О ЖИВОТНЫХ [32]
ПРОИСХОЖДЕНИЕ ДОМАШНИХ ЖИВОТНЫХ [6]
ЭНЦИКЛОПЕДИИ О ЖИВОТНЫХ [16]
Форма входа

Главная » Статьи » ПРИТЧИ О ЖИВОТНЫХ

Притча "Пальто и ворон"

Нередко уединенное поле, изредка навещаемое человеком, являет вдумчивому взору приятное зрелище согласия и благожелательности.

В таком малопосещаемом поле можно без помех наблюдать простой уклад природы. Можно увидеть проделки веселой ласки, услышать голос кукушки или пение пичуг, а чувство одиночества, что навеки поселилось здесь, равно освящено мягким летним теплом или студеными зимними холодами.

Это чувство, которым проникнута сама почва, как никакое другое может помочь в достижении божественного душевного спокойствия и пролить утоляющий бальзам на тревоги людей скромных и смиренных. Вряд ли можно найти какое-либо другое поле — хотя многие так же уединены и покинуты, — которое бы несло душе такое целебное благо, как поле мистера Фейси в Доддере.

Расположившееся на холме, в величественной близости ко всем ветрам, не укрытое ни с севера, ни с востока, ни с запада, готовое приветствовать как неистовый град, так и ярый ливень, это одинокое поле выносило и тихую, и ветреную погоду с одинаковым спокойствием и умиротворением.

Ничего здесь не было такого, что было бы бездушно отодвинуто в сторону за ненадобностью, как частенько случается среди людей, когда одного оттесняют и на его место сажают другого — гораздо большего глупца. Здесь даже забытая косилка облеклась важностью, стала вещью долговечной и мощной — величавое, всемогущее существо посреди простых комьев земли…

Косилка стояла посередине поля мистера Фейси, и оставили ее здесь ни по какой иной причине, как по лености хозяина.

Косилка только и делала, что на протяжении длинных летних и коротких зимних дней грезила о собственной значительности. Вряд ли кому-нибудь удавалось тревожить его грезы так мало, как мистеру Фейси. Этот безвредный человек даже не брал на себя труда — если не принимать во внимание считанных мгновений — запрячь лошадь в косилку и оттащить ее в сторону, чтобы она не мешала ему вспахивать поле.

У мистера Фейси были свои причины на то, чтобы оставить косилку на месте; из своего дома в долине он видел ее воздетые к небу оси.

Была в мистере Фейси некая безобидная гордыня, которая доставляла ему определенное удовольствие при взгляде на косилку. Поле принадлежало ему, косилка словно бы защищала его, и если бы кому-нибудь пришло в голову пройти той дорогой, косилка ясно показывала, кто хозяин поля.

Косилка оставалась на том месте годами, и каждую осень мистер Фейси осторожно вспахивал землю вокруг нее, вполне удовлетворенный тем, что она остается на месте, словно будучи уверенным, что ее ржавое железо пустило в землю корни, которые держат ее прочно и надолго.

И так косилка оставалась на середине поля, гордый корабль, зимой плывущий в буром море, весной бросавший якорь в зеленом океане, а летом полностью тонувший в золотом озере.

Поле, свободно лежащее под всеми ветрами, ревностно охраняет свою естественную красоту и немедленно мстит при малейшей попытке ограничить его свободу. Не успевал мистер Фейси огородить поле новой лоснящейся оградой — в глупой, безрассудной надежде заставить свое поле походить на ухоженные наделы внизу, в долине, — как тощие коровы в ответ на призывы поля принимались тереться о столбы, пока те печально не заваливались, а влажные западные ветры покрывали ржавчиной проволоку, пока вскорости все не ветшало и не приходило в скорбное состояние, исполненное при этом изящества и утешения.

Даже труды мистера Фейси по возделыванию поля мало что меняли, ибо со стороны, с верхушки кургана, надел мистера Фейси, как бы он ни вспахивал и ни боронил его, так и смотрелся частью нетронутых рукой человека, обширных холмов, торжественно устремляющихся к морю.

Было в поле мистера Фейси нечто такое, что смягчало скорбь и наделяло бессменным очарованием всякую перемену, распад и нищету…

Как случается с местами, не обезображенными грубой человеческой деятельностью, все в поле мистера Фейси имело свой голос, и среди завывания и порывов ветра маленький дружелюбный комок земли обращался к соседу с подобающим комплиментом, а простая обломанная палка нашептывала чертополоху пленительное стихотворение.

Косилка, которая была, разумеется, большой говоруньей, на протяжении значительного отрезка времени имела беседу на важную тему долговечности с гигантским кремневым булыжником, о который однажды сломался сошник на плуге мистера Фейси, и тот отбросил булыжник в сторону, чтоб не мешал. Даже столбы ограды — пускай сломанные и наклонившиеся — вечно спорили друг с другом о расстояниях между небесными звездами, считая их столбами в Божьем саду.

Мистер Фейси, работая в поле, имел что сказать больше всех других здешних болтунов. Вечно он обращался в своей обычной шутовской манере, разражаясь громким смехом, ко всему, к чему бы ни прикасался и с чем бы ни обращался.

— Старый ты сорняк, — говорил он, держа в руке пук сухого пырея, — нечего тебе тут больше ошиваться, только червей соблазняешь. Я вон какую дорогу проделал, чтобы тебя пожечь. Ты-то, вишь, хочешь расти, а я вот хочу тебя пожечь.

Живые и мертвые была настолько сродни на поле мистера Фейси, что найти разницу между ними можно было с трудом. Все любили вставить свое словечко. Гниющий трупик крысы мог любезно обратиться на языке распада к зеленому листочку щавеля. Когда умирал червь, его это совершенно не беспокоило, ибо он обретал новый голос и новый разум в комке земли, что служил ему могилой.

Говорящие мертвые вещи болтали больше живых, хотя их речь была не настолько громогласна, и палый лист, принесенный с дальней купы берез на другом холме, мог многое понарассказать грибку о том, у какой березы корень больше подгнил.

И так проходили времена года, и одинокое поле становилось свидетелем этим переменам, что приходят с весной и осенью.

Как-то осенью мистер Фейси решил посеять краснозерную пшеницу. Более подходящим делом было бы подождать до весны, а там, в соответствии с севооборотом, которому мистер Фейси следовал, засеять поле черным овсом, однако мистер Фейси увидел во сне кое-что получше.

Как-то ему приснилось, что в комнату сквозь печную трубу льется золотое зерно, пока пол его гостиной не оказался полностью покрыт зерном, так что он мог укрыться им с головой, — как Калигула золотыми монетами, когда гремел гром. Но сон закончился не так хорошо, ибо вдруг через окно налетели птицы и склевали все зерно.

Мистер Фейси был не такой человек, чтобы не придавать значения снам. Он посеял зерно и решил, что повесит на косилку старое пальто, — отпугивать ворон.

По счастью, у мистера Фейси как раз было некое старое одеяние, очень для этой цели подходящее, которое когда-то подарил ему приезжавший в Доддер молодой ученый, носивший пальто в те времена, когда еще учился в кембриджском Сент-Джон Колледж.

Когда-то пальто было хорошим, и мистер Фейси с гордостью надевал его в церковь, но с тех пор прошло много времени, и в то утро, когда мистер Фейси посеял зерно, он благословил пальто и повесил его на одну из смотрящих в небо осей брошенной косилки.

Можно легко предположить, что как только среди птиц распространилась новость, что мистер Фейси вышел в поле сеять, все вороны в округе изъявили желание слететься на поле отведать от его щедрот.

Когда мистер Фейси, оставив поле, спустился обратно в долину, некоторые вороны, пролетая над полем и желая удостовериться, что опасность миновала, и можно объявлять слет, завидели пальто и в страхе возвратились к друзьям, рассказав им о том, что видели.

Вороны собрались на ассамблею на склоне холма и, обсудив положение, приказали одному из своих товарищей — старой птице с крыльями, потрепанными от долгого ношения, — подступить к чудовищу и, если возможно, испросить его разрешения покормиться.

Утро выдалось ясное, но стоило мистеру Фейси уйти, в воздухе похолодало, и подул ноябрьский ветер, то теплый, то холодный, напоминая всем глупым ласточкам, что им необходимо улетать, не то они погибнут от холода.

Мистер Фейси ушел домой довольный, ибо земля, уже рыхлая от осенних морозов, была мягкой, и крючья бороны покрыли землей семена. Мистер Фейси повернулся кинуть последний взгляд на свою работу, прежде чем закрыть калитку, и был несколько поражен при взгляде на висящее пальто. На какое-то мгновение он сам поверил в то, что на поле стоит другой человек.

— Ежели я сам испужался, — заметил мистер Фейси, — чертовы вороны в штаны накладут.

Старый ворон, который уже доказал свою мудрость, выступая как представитель племени во многих делах подобного рода — а отказ грозил ему смертью, — покружив в воздухе, сел на один из столбов, в ярдах тридцати от косилки, на которой висело рваное пальто.

Нет птиц более осторожных и в то же время храбрых, чем вороны. При тщательном наблюдении приходишь к выводу, что они обладают всеми добродетелями. Они разумны и смелы, покорны и верны. Своим неспешным вечерним полетом к гнезду они являют одинокому путнику красоту движений, соединенную с мягким свистом крыльев, что может успокоить тревоги печальных и доставить удовольствие счастливым. У ворон множество социальных классов; они имеют мудрые законы, которым без ропота подчиняется вся стая. Для них порядок и правило — средство для регулирования счастья, которого те мудрые, что живут в гармонии с природой, вожделеют больше, чем крайней радости или печали.

Вороны никогда не знали и не узнают, что такое грубая анархия, и тот старый ворон, что отважился прилететь на поле мистера Фейси, скорее бы умер, чем бежал с поля побежденным. Порыв ветра налетел на одинокий холм, и рваное пальто затрепетало на ветру, точно его пытали, однако старый ворон, повинуясь долгу и не смущаясь видом, осмелился медленно облететь вокруг угрозы и, наконец, уселся на другой конец оси, рядом с тем, на котором висело пальто.

Редко когда, если вообще когда-либо, можно увидеть какую-то спешку в поле, где природа оставлена самой себе, — если это не спешка убить. Но кажется, что даже тогда кролик убегает медленнее от охотящейся ласки, чем от охотящегося человека.

Ворон сидел неподвижно. Он хотел, чтобы пальто хорошенько рассмотрело его, прежде чем начать разговор.

Помолчав несколько минут, он повернулся к пальто и поклонился ему так низко, что едва не свалился с оси.

— Господин мой, — сказал он смиренно, — будьте добры, сообщите вашему слуге — чтобы не сказать рабу, — означает ли мир или войну ваше нисхождение сюда из неких высоких, неземных чертогов? Смею предположить, господин, что в ваши цели не входит ни мир, ни острый меч; вы могли прибыть просто как праведный судия, чтобы разрешить важный спор, который годами досаждал нам. Поскольку вы выглядите здесь чужаком — хотя и благородного вида, — мне следует уведомить вас, что каждая птица или зверь на этом небольшом холме считает, что фермер Фейси — их личный работник и садовник. Крот, обитающий в темноте земли, думает, что мистер Фейси тянет плуг затем, чтобы разрыхлить землю для него. Мыши считают, что зерно, созревшее для урожая, выращивают для них, а мы, вороны, считаем, что фермер бросает его в землю для того, чтобы мы его выклевали. Даже черви, и те думают, что навоз разбрасывается для того, чтобы быть утянутым в их норки. Умный царедворец всегда постарается вначале переговорить с властителем — и вот я первый свидетельствую вам свое почтение, чтобы вы отнеслись к моему появлению благожелательно.

Обращение такого низкого существа, как ворона, поначалу расстроило рваное пальто, и оно скорбно колыхнулось в воздухе. Но манеры птицы были настолько любезны, а ее речи были так долги, что пальто, владевшее всею риторикой своего бывшего хозяина, юного школяра, ответило приличествующим образом, желая быть учтивым.

— Тому, кто вознесся высоко в этом мире, — отвечало оно, — твои замечания, бедная птица, кажутся определенно неуместными. Но хотя, — тут пальто сделало паузу, пока ветер раскачивал его, — хотя я достигло наивысшей славы, будучи помещено на тело самого Господа Всемогущего, я желаю снизойти к тебе и поговорить с тобой.

— Господь Всемогущий! — воскликнул ворон, который хоть и был философом-мистиком, верившим, что Бог пребывает во всем, все же не мог не почувствовать легкую обиду, что находится в непосредственной к Нему близости, — Господь Всемогущий! — воскликнул он снова и прошептал себе: — Это косилка-то мистера Фейси удостоилась такого звания?

Ворон низко поклонился.

Лохмотья развевались на ветру, который бы пронизывал их насквозь, будь под ними чье-нибудь тело, однако крепкой дубовой оси холод был нипочем.

— Ты правильно возвещаешь о моей славе, — сказало пальто, заметившее низкий поклон ворона, — и воистину — если и есть одежда, рожденная для возвышения, эта одежда — я. Это было правильно и в порядке вещей, что юный джентльмен, когда-то мной владевший, вручил меня йомену Фейси, который в свою очередь выполнил свой прямой долг, поместив меня на тело Господа. Мистеру Фейси, в сущности, обыкновенной деревенщине, видимо, было трудно выносить мое присутствие в его доме. Он был неспособен — хотя бедняга этого хотел — развлекать меня должным образом, ибо вместо того, чтобы носить меня поверх надушенного, цветного жилета днем и вешать на вешалку ночью, однажды вечером он сунул меня в корзину с лохмотьями.

— В нашем племени, — ответил ворон, — часто происходит так, что мы снижаемся и приникаем к земле лишь спустя мгновение после того, как парили высоко в небесах. Ваш честный праздник настал, ибо, как пальто делает человека, одежда, несомненно, делает Бога.

— Ты хорошо говоришь, простая птица, — согласились лохмотья. — Если у тебя есть какая-либо просьба, я исполню ее — при условии, разумеется, что ты — благочестивый католик.

— Католик я и есть, Ваше Высочество, — каркнул ворон с готовностью, — ибо испокон века нашу семью именовали монашескими клобуками. Мы всегда жили, как подобает нашему званию, — молитвою, постом — хоть не во время Великого поста, — и подаянием. Мы никогда не работали и не трудились, разве что перенесем пару веточек для гнезда, и всегда довольны тем, что удается раздобыть у грубых крестьян. Мы никогда не были настолько глупы, чтобы полагать, что Бог пребывает только на небесах, и не думаем, что Он говорит устами одной лишь книги. Мы всегда признавали, во всех Его формах, великого Созидателя всех и вся. Мы знаем Его в виде летучей мыши, проносящейся летней бурной ночью. Это Он предстает нам в лесу в период гнездованья в виде изломанного прута. А однажды, присев на минутку на бельевую веревку, я обнаружил, что Он обратился в женское платье.

Пальто всколыхнулось так, будто на какое-то время лишилось слов, и ворон, пользуясь его молчанием, решил высказать просьбу. Но сначала он спросил кротко:

— Дадите ли, господин мой, то, о чем я прошу?

— Проси, и будет тебе дано, — ответило пальто задыхаясь.

— Вам должно быть известно, — произнесла лукавая птица, — что это поле — подлинный алтарь земли, о котором написано в святой библии. Весь прочий мир — ничто иное, как остатки великого храма с его приделами, хорами, трансептами, узорчатыми витражами, часовнями с гобеленами, где жаворонки служат заутреню, и огромным количеством часовен во славу Пречистой Матери, каковые пользуются чрезвычайной популярностью. Каждый человек может поклоняться, где хочет, и каждый может по своему желанию кувыркаться повсюду, будто упившись добрым Господним вином. Малые семена, разбросанные по полю мистером Фейси и опрятно укрытые покровом земли, суть кусочки святого причастия. Некоторое число моих братьев-монахов ожидает призыва к службе. По данному мной знаку около тысячи их прилетит сюда низко над землей. Каждый преклонится пред вами, и каждый поклюет святой просвиры, пока не останется ни кусочка. Каждый ворон, кротко отведав от тела Господа нашего, поклонится вам и улетит тихонько.

— Так дай же знак, дитя, — вскричало пальто, — ибо стол накрыт, и все приготовлено.

Едва пальто вымолвило эти слова, как ворон радостно закаркал, и его собратья, тотчас же налетев на поле, окружили косилку и устроили добрый ужин, пока не осталось ни единого зернышка, посеянного мистером Фейси.

Вороны все еще клевали зерно, когда мистер Фейси, за которым по пятам следовала тощая черная кошка, отправился с вилами набрать сена с усадьбы и бросил случайный взгляд на поле. Какое-то время он вглядывался молча, а потом сказал кошке:

— Сон-то был в руку. Ишь как клюют.

Категория: ПРИТЧИ О ЖИВОТНЫХ | Добавил: admin (06.09.2012)
Просмотров: 450 | Теги: Рассказы о животных, зоо, в мире животных, Братья меньшие, Звери, притчи о животных, истории о животных, юный натуралист | Рейтинг: 5.0/1
ЭНЦИКЛОПЕДИИ О ЖИВОТНЫХ
ОТКРЫТКИ О ЖИВОТНЫХ И ПРИРОДЕ
БАРБОС - ДЕТЯМ
Поиск
Статистика

Онлайн всего: 2
Гостей: 2
Пользователей: 0
Друзья сайта
  • Официальный блог
  • Сообщество uCoz
  • FAQ по системе
  • Инструкции для uCoz
  • Copyright MyCorp © 2021 Каталог сайтов Bi0 Яндекс.Метрика Каталог сайтов и статей iLinks.RU